Волевой акт в контексте отказа от возможностей, переживаемого как личностная смерть

 

 

          Лола Кретова

                       

В этой работе мне хотелось бы обратиться к волевому акту как к инициации, предваряющей то переживание «смерти», которое в ряде случаев становится необходимой частью процесса разрешения критической ситуации в жизни человека. Принимая во внимание, что любая ситуация выбора или принятия решения подразумевает отказ от существующих возможностей, но далеко не всегда представляется пациенту смертельной, будут иметься в виду лишь те из них, где пациент, как выразился Ялом, «охвачен агонией какого-то особенного болезненного решения» или, отчаянно пытаясь сохранить себя в несогласующихся возможностях, побуждаем к этой агонии терапевтом. Жажда терапевта увидеть своего пациента «на смертном одре» связана с его надеждой на то, что подобное переживание будет способствовать переструктурированию критической ситуации пациента и его личностному изменению.

 

Цели и задачи работы:

  1. Описать волевой акт в контексте данной ситуации, приблизиться к его пониманию и понятию.

  2. Рассмотреть основные проблемы и противоречия, связанные с его описанием.

  3. Попытаться выделить основной источник этого волевого акта.

  4. Определить структуру этого волевого акта на основе аналогий, вбирающих его содержание и имеющих практическую пользу.

  5. Выделить основные задачи психотерапии, сопряженные с этим волевым актом.

 

 

Неопределенность воли

 

Серьезные затруднения в использовании понятия «воли» и в сравнении различных точек зрения и их интерпретаций на суть и содержание волеизъявления создают его разнотолки. Во-первых, наличествует множество феноменов воли – формирование разнообразных мотивов и управление ими; процесс соотнесения ценностям; стремление к свободе, превращение желания в волевой акт, а волевого акта в привычку или самопроизвольное действие; способ принятия решений и их реализации, способность устоять в выборе и многое другое. Во-вторых, существуют принципиальные разногласия относительно сознательности, разумности, направленности и свободы воли.

В греческой аристотелевской философии воля – это психическая сила, трансформирующая понимание и знание в действие, в гедонистической школе воля вызывается стремлением к удовольствию. Соответственно концепциям предопределенности разных школ, свободное волеизъявление в человеке в целом не предполагается, хотя Аристотель рассматривает возможность выбора зла вопреки знанию.

 

У Декарта воля предстоит интеллектуальным актам, направляя их, суждение является волевым актом. Для Канта это способность спонтанно начать ряд последовательных действий. Бейн описывает волеизъявление как движение, вызванное чувством, не делая различий между волевым и импульсивным действием. Согласно Вундту, действие импульса – отправной пункт развития всех волевых актов, которые возникают как результат нарастающей сложности импульсов. Когда эта сложность обретает форму конфликта, происходит процесс, называемый выбором. Гоббс полагал, то волей люди называют обдумывание альтернатив, с последующим предпочтением одного из альтернативных стремлений.

 

Шопернауэр и Ницше отводили разуму второе место, защищая иррациональный, без цели и плана, и произвольный, распоряжающийся волюнтаризм. Для Маркса воля связывалась не теоретическим познанием, а с практикой. Шелер полагает, что воля – это самоотдача влечению объективных ценностей, которые даны нам не в чувственном или рациональном познании, а в эмоциональной интуиции, в аффективном восприятии.

 

Схоластики определяют волю как «разумное стремление». В человеке существуют чувственные стремления или влечения, собственным объектом которых служат материальные блага. Но в нем также существует стремление разума, собственным материальным объектом которого является благо как таковое, и потому тотальность блага. Объект стремления постигается высшими способностями разумения или разума. Для того, чтобы возникло какое-нибудь человеческое стремление, ему должно предшествовать познание – интеллектуальное и рациональное. Свобода воли – способность, благодаря которой человек даже при наличии всех предварительных условий действия фактически может действовать или не действовать, действовать так или иначе. Задачей оказывается принятие решений в пользу истинного блага, для чего нужно обладать ясным и объективным представлением об иерархии ценностей и благ. Высшее благо, то, чего все мы сознательно и бессознательно ищем – это счастье. Мы не вольны не желать и не искать счастья, ибо с необходимостью тяготеем к нему. Воля всегда устремлена к бесконечной полноте бытия, истины и блага, потому что испытывает влечение к этой полноте и потребность в ней.

 

Ялом, сетуя на противоречивость множественных определений воли и сложность ее связанности со свободой, приводит в своем обзоре характеристик и функций этого психологического конструкта в том числе следующие. «Орган будущего», «ходовая пружина действия» (Арендт). Местонахождение силы воли, «ответственная движущая сила внутри», бессознательная и тем не менее связанная с важными выборами или сознательная, целенаправленная (Фарбер). «Решающий фактор при переводе равновесия в процесс изменения, акт, происходящий между инсайтом и действием и переживаемый как усилие или решимость», сила, состоящая из энергии и желания, «спусковой крючок действия» (Велис). Принятие на себя ответственности – в противоположность осознанию ответственности. Та часть психической структуры, которая обладает «способностью делать и воплощать выбор» (Ариети).

 

Для Ранка воля являлась априорной и играла центральную роль в развитии человека и терапии. Он считал, что Фрейд и Адлер упразднили волю, рассматривая ее как производную функцию (у Адлера воля – компенсаторная тенденция, позволяющая мириться с ощущением неполноценности). Вальверде подчеркнуто отделяет понимание воли, связанное с высшими способностями разума, от «толкований современных психологов и философов». «Они считают, что явление, которое мы по обыкновению и традицией называем волей, на самом деле представляет собой всего лишь комплекс чувственных стремлений (сенсуалисты любого толка), более или менее сублимированные бессознательные или подсознательные влечения (фрейдисты), необходимые сцепления феноменов (ассоциативисты), способ самозащиты от неуверенности в себе (Джеймс, Унамуно), социальное давление (Дюркгейм), или, наконец, бессвязные фрагментарные импульсы, которые возникают внутри нас и не поддаются интерпретации ввиду своей бессмысленности (постмодернисты)». Он указывает, что воля – это способность, благодаря которой мы призваны решать и решаем, руководствуясь разумением и разумом, чем мы хотим быть и какими в жизни. Это способность придавать смысл и значение собственной деятельности, а через нее – самому существованию.

 

Для Ранера свободная воля – это способность личности к самореализации, с помощью которой человек определяет свое бытие – собственное самоосуществление или поражение. Поэтому изначально свободную волю надо понимать как «бытийную свободу». Она должна быть основополагающим актом свободы, обнимающим и моделирующим жизнь, актом, который осуществляется во множестве единичных актов, не отождествляясь не с одним из них (так называемый фундаментальный выбор). Бердяев разделяет вопрос о свободе и о свободе воли «в его натуралистически-психологической и педагогическо-моралистической постановке». Он не приемлет «школьных» рассуждений и споров о свободе воли (по его мнению, утилитарно направленных не укрепление нравственной вменяемости, а не на истинный поиск свободы), которые имели место в официальной церкви и ангажированной ею философии, утверждая, что христианство полагает не дифференциальную постановку вопроса о свободе воли, а интегральную о свободе духа, с которой связано особое качество мироощущения и понимания, и без которой невозможно понять феномен веры. «Свобода коренится не в воле, а в духе, и освобождается человек не усилием отвлеченной воли, а усилением целостного сознания».

 

«Воля по своей сущности», - пишет Василюк, - «орган целостного человека, личности человека, она служит не отдельной деятельности, а строительству всей жизни, реализации жизненного замысла». Одна из ее основных функций состоит в том, «чтобы не дать разгорающейся в поле деятельности мотивов остановить или отклонить деятельность субъекта. В этом смысле воля – это борьба с борьбой мотивов», между тем, она защищает интересы той или иной деятельности не в силу подчинения ей, а по свободному решению сознания, вытекающему из жизненного замысла. Утрачивая опосредованность сознанием, поведение перестает быть волевым, в то время как волевой остается активность по отслеживанию возникающих в ситуации внешних и внутренних возможностей и их сопоставления с ценностями и готовность пожертвовать любым из своих мотивов.

 

Глобальная задача и назначение воли состоит в практическом увязывании всех надситуативных (идеально-ценностных и временно-пространственных) перспектив жизни в одно действительно осуществляемое в конкретном, ситуативном реальном поведении личностное единство. В ситуации непосредственного столкновения с трудностями и опасностями происходит обратное движение, не в себя, а от себя, сосредотачивающее человека на служении высшей ценности, в своей предельности являющееся состоянием безусловной готовности к самопожертвованию, которое «изнутри прорывает ситуацию невозможности, ибо в нем получают смысл «безрассудные», а на деле единственно осмысленные в подобной ситуации действия».

 

То есть, одно дело – принять решение, и другое – довести его до конца, преодолевая внутренние и внешние препятствия в ситуации, которая побуждает или заставляет отказаться от вещей, которые человек считает правильными. Здесь воля может представляться еще и как борьба за сохранение ценностей. Тем не менее, процесс просмотра и пересмотра ценностей может большую часть времени идти неосознанно или без волевого участия; воля же подключается лишь когда противоречия выпирают настолько, что проигнорировать их невозможно.

 

Александр Рольхан утверждает, что оценивать – значит не только познавать, но и чувствовать; не только чувствовать, но и стремиться; не только стремиться, но и интенционально привлекать к себе оцениваемый предмет, чтобы испробовать его «на вкус» и отложить в подсознательной памяти результат такого ознакомления, из которого спонтанно рождается та или иная реакция на предмет.

 

Как можно заметить, многие авторы находят, что воля, если дело принимает серьезный оборот, связана с познанием – интеллектуальным (схоласты), интуитивным (Бергсон: совершенное существо все познает интуитивно, мысль человеку не нужна), эмоциональным или сочетающим эти формы. Если прибегнуть к терминологии Тиллиха, воля как познавательный акт становится полем битвы или взаимодействия воспринимающего и контролирующего знания. Контролирующее знание, как определяет его Тиллих, – это «образец технического разума, лишающий объект субъективного качества ради контролирования субъекта объектом и претендующий на контроль всякого уровня действительности. Его притязания подкрепляются четностью, верификабельностью и доступностью. Цели и ценности рассматриваются с позиции отстраненности, анализа, взвешивания, технического применения.

Между тем, человек сопротивляется объективации, а если его сопротивление сломлено, «ломается» сам человек. Истинная связь человека с объектом определяется элементом союза; элемент отстраненности вторичен. Он не отсутствует; в телесной, психической и ментальной конструкции человека имеются такие уровни, которые должно и можно постигать контролирующим знанием. Но это ни способ изучения человеческой природы, ни способ изучения отдельной личности.

 

Воспринимающее знание вбирает объект в себя, принимает в союз с субъектом. Это включает эмоциональный элемент, от которого контролирующее знание пытается отделить себя, насколько это возможно. Эмоция – это проводник воспринимающего знания. Но этот проводник далек от того, чтобы делать эмоциональным само содержание. Это содержание рационально, то есть нечто такое, что должно быть подвергнуто верификации, на что нужно взглянуть с критической предосторожностью. И несмотря на это, ничего нельзя воспринять когнитивно без эмоции. Никакой союз субъекта и объекта невозможен без эмоционального участия. Понимание предполагает слияние контролирующего и воспринимающего знания, единения и отстраненности, участия и анализа». Помимо форм познания, приписываемых функциями психики, имеется в виду и различие между трансцедентным и иммаментным познанием.

 

Все эти познавательные обстоятельства добавляют затруднений, вытягивая за собой еще одну проблему – верификации знания, которая в данной работе не рассматривается.

 

Как видно из всех этих умозаключений, не претендующих на простоту и однозначность, воля, наряду с другими экзистенциальными конструктами, не позволяет добиться определенности относительно своего содержания. Тем не менее, опираясь на вышеизложенное, представляется возможным разграничить понимание воли как способности и воли как акта. Основная отличительная черта последнего – сопряженность с совершением отдельного выбора. Именно он и будет иметься в виду при дальнейшем рассмотрении темы. Однако, учитывается и то обстоятельство, что при всех попытках обнести характеристики волевого акта забором конкретности, они, как сорняк, выбиваются наружу, захватывая соседские участки.

Акт самоотречения, «ненастоящая смерть»

 

Как было упомянуто в самом начале, речь идет о волевом намерении вступить в ситуацию переживания, которая ставит под угрозу, а в своей перспективе скорее всего отсечет возможность или возможности, психологически инкорпорированные человеком в свою личность. Потеря этих возможностей, субъективно оцениваемых как важные и необходимые, нередко смыслообразующие, и весь процесс связанных с ней личностных и жизненных изменений воспринимается как внутренняя смерть. Человек решается отказаться от себя, каковым он себя воспринимает в совокупности с этими возможностями, подвергая их риску или уничтожению.

 

Эта ситуация отличается от психологической смерти – защитного механизма расщепления (Мэрлин Мюррей), неосознаваемого подавления, вытеснения или разрушения части личностной структуры и прочих изменений в структуре, вызванных угрожающей для существования ситуацией.

 

Эта ситуация отличается от намерения уничтожить свое физическое или психическое «Я» прежде всего неизбежностью дальнейшего существования. Человеку предстоит жить после «смерти», причем не «своей», а «чужой» жизнью; и не «ему», а какой-то «другой, чужой, неизвестной и сомнительной» личности. Здесь стремление сохранить себя в неизменном виде входит в противоречие с жаждой изменений, с решимостью «возненавидеть и отвергнуть себя», лишив жизненной активности существо, к которому человек испытывает глубочайшую привязанность. Действительное самоубийство предполагает, что дальнейшее существование личности не угрожает не под каким видом. Изменение представляется либо невыносимым, либо невозможным.

 

Волевой акт в данном случае претворяет ситуацию в смертельную, ибо это не вынужденное втискивание в некие рамки, подавление себя при помощи запретов и законов, а констутиирование, образование себя «нового». У Фуко есть хорошие понятия для подобного процесса – «техники себя», «способ подчинения себя», и «идея некоторого опыта-предела, функцией которого является вырвать субъекта у него самого», трансформировать его, не позволяя быть тем же самым, что он есть. Этот опыт отличается от опыта феноменолога, который представляет собой «определенный способ устанавливать взгляд на пережитое… Это опыты неважно для кого или неважно чего, повседневность в ее преходящей форме. И для феноменологии речь идет о том, чтобы проделать некоторую работу – рефлексивную работу, которая позволяла бы ухватывать значения, действительно подвешенные в пережитом.

 

Для людей вроде Ницше, Батая или Бланшо проблема совершенно в другом: опыт – это напротив, попытаться достичь такой точки жизни, которая была бы возможно ближе к тому, что нельзя пережить. Что, стало быть, здесь требуется – это максимум интенсивности и максимум невозможности. Тогда как опыт, феноменологическая работа состоит, напротив, в том, чтобы развертывать все поле возможностей, связанное с повседневным опытом. Во-вторых, в феноменологии пытаются ухватить значение этого повседневного опыта для того, чтобы обнаружить то, в силу чего субъект, каков я есть, действительно – в своих трансцедентальных функциях – есть основоположник этого опыта и этого значения; тут действительно есть выявление субъекта постольку, поскольку он есть основоположник. Тогда как у Ницще, у Батая или у Бланшо опыт – это опыт, функция которого, в некотором роде, - вырвать субъекта у него самого, делать так, чтобы он больше не был самим собой, или чтобы он был совершенно иным, нежели он есть, или чтобы он был приведен к своему уничтожению или к своему взрыванию, к своей диссоциации. Это предприятие, которое десубъективирует».

 

«Выработка самого себя» для Фуко – это критическая работа мысли над самой собой, которая только и возможна что в «преступании границ», в пространстве «опыта-предела». Если для Канта, напоминает Фуко, основной вопрос критики состоял в том, чтобы знать, какие границы сознание должно отказываться переступать, то для него самого этот вопрос трансформируется в вопрос о том, какова – в том, что дано нам как всеобщее, необходимое, обязательное, - доля единичного, случайного и идущего от произвольных принуждений. «Речь, стало быть, идет о том, чтобы критику, отправляемую в форме необходимого ограничения, трансформировать в практическую критику в форме возможного преодоления».

 

Изучая поле власти, Фуко отделяет «техники себя» от техник подчинения. «Техники себя» позволяют «индивидам осуществлять – им самим – определенное число операций на своем теле, душе, мыслях и поведении, и при этом так, чтобы производить в себе некоторую трансформацию, изменение и достигать определенного состояния совершенства, счастья, чистоты, сверхъестественной силы… В каждой культуре, мне кажется, техника себя предполагает серию обязательств в отношении истины: нужно обнаруживать истину, быть озаренным истиной, говорить истину. Своего рода принуждения, которые считали важными, будь то для конституирования себя или для трансформации себя».

 

Основными взаимно перекликающимися аспектами или проблемами участия человека в волевом акте, творчески инициирующем самоотречение, направленное на личностные перемены, которые возможно влекут за собой и изменения в ситуации, мне представляются следующие: проблемы порядка, сознания/ рефлексии, свободы и активности и пассивности воли.

 

Проблема порядка

 

Предполагается, что в данной ситуации волевому акту присуща следующая последовательность или сочетание функций. В первую очередь, это акт воспоминания-узнавания. В широком смысле, он возвращает человека к жизни, согласованной с его замысленной природой или предназначением, которое, как ни жаль, в рамках данной работы рассмотреть поподробнее не представляется возможным. Имеется в виду, что существует рассогласование или отклонение человека от своей природы, ощущаемое им на разных уровнях. В интеллектуальном отношении – это неискренность, вранье, узость. На уровне чувств – подавленность, пустота, тошнота. Могут быть и физические неприятности – боль, скованность, утомление, дискомфорт. Помимо этого, как правило, есть и менее заметные, не сразу очевидные, более тонкие ощущения – то, что сознанием долго не фиксируется, но исподволь давит.

 

Решение, которое сознание принимает или же фиксирует как состоявшееся постфактум, на самом деле может быть задано гораздо раньше – теми процессами, которые человек не отслеживает. Зацепив сознанием этот процесс, человек вспоминает или узнает систему знаков, которые подвигали его к решению. Именно припоминание (анамнесис) играет здесь основную роль; если бы некогда принятое решение или в крайнем случае намерение, не давило бы, сцепляясь с нынешней ситуацией, вспоминать было бы нечего. Важен и тот факт, что то давнишнее решение связано с опытом уверенности в жизни человека, с удовлетворенностью пережитым, и тем самым порождает доверие к нынешней необходимости самоотречения. Уверенность и доверие здесь не означают того, что произойдет желаемое, коим в данном случае было бы сохранение несогласующихся возможностей. Скорее, это общение с неизвестностью и способность на нее положиться, хотя возможный результат неизвестен. Этот момент объединяет давнее и нынешнее (а в этом смысле и будущие) решения, которые могут быть (к примеру, оспаривание прежнего решения), а могут и не быть тождественны по внешнему содержанию.

 

Предполагается, что опыт прежнего решения, связанного с уничтожением личностно значимых возможностей, запечетлевается в человеке, в его психике, теле и духе. Он сопряжен как с негативно окрашенным переживанием, которое проявляет себя на тех уровнях, о которых шла речь выше, так и с позитивным, связанным с удовлетворением от состоявшегося – радостью, честностью, открытостью, внутренней легкостью, исполненностью, интеллектуальной гибкостью и так далее.

 

Страх неизвестности в новой ситуации и стремление отыскать основание для выхода за его пределы вызывает к жизни воспоминание о преодолении этого страха. Пытаться разрешить страх неизвестности и связанный с ним страх смерти логическим путем невозможно, но с ним можно существовать, если в ряде знаков узнается присутствие состояния, которое некогда «произнесло» для человека решение.

 

Если взять, к примеру, техники медитации над жизненной проблемой, развитые Игнатием Лойолой, да и иные: в ходе медитации может происходить что угодно – отвлеченные размышления, видения, воспоминания. Признаком ее окончания будет облегчение, чувство ясности и свободы, которое говорит о том, что решение оказалось принятым.

 

То есть, получение решения – процесс во многом таинственный, идущий помимо воли и непредсказуемо. Волевой агент здесь – установка на слушание и узнавание. В отличие от него выполнение решения – более понятная и активная деятельность. Ее понятность ограничивает то обстоятельство, что окончательно принятого решения чаще всего не существует. У человека всегда в запасе много ходов и альтернатив, которые он то и дело проигрывает в различных вариантах. И лишь ощущение безвозвратности, вытекающее из поступка, говорит ему, что решение было принято. Он просто совершает поступок, который закрывает ему дорогу назад.

 

Проблема сознания/ рефлексии

 

Само существование волевого акта замечается по наличию сознательно преодолеваемого сопротивления. Но процессы волевого акта, как уже было упомянуто, могут быть как осознаваемыми – направляемыми либо фиксируемыми, – так и неосознаваемыми, и стало быть, неконтролируемыми и фиксируемыми со временем.

 

Рефлексии могут подвергаться как отдельные моменты происходящего, когда критическое мышление вытягивает интеллектуальный, эмоциональный, интуитивный пласт происходящего или какую-то его деталь, или все в совокупности. Субъективно она может переживаться как наблюдение извне, со стороны («контролирующее познание») – мысли по поводу мыслей, чувства по поводу чувств и прочие перекрестные сочетания при сохранении «безопасной» для контроля дистанции, – и как наблюдение изнутри («воспринимающее познание»), где эта дистанция, позволяющая делать «отстраненные выводы», не существует и наблюдатель рискует слиться с объектом наблюдения.

 

В процессе рефлексии, связанной с волевым актом, зачастую имеет место смена фигуры и фона – когда проблемная ситуация отступает на второй план и становится фоном, а внимание сосредотачивается на некоей «сердцевине» переживаемого узнавания знаков, а затем они вновь меняются местами. Динамичность рефлексии, расшатывающей когнитивные конструкты, оказывается фактором, преображающим ситуацию человека и его отношение к ней.

 

Что именно происходит в рамках опыта узнавания, передать невозможно, ибо этот опыт сродни религиозному или опыту веры. Однако, Бэтсон и Вентис с их предположением о том, что психологический процесс, связанный с религиозным опытом, отыгрывается и в другом глубоком, трансформирующем реальность опыте, который является творческим и зачастую имеет отношение к искусству или науке. Различие между религиозным опытом и творчеством в искусстве или науке они усматривают главным образом в том, что последнее подразумевает преображение внешней реальности, в то время как религиозный опыт более личностный.

 

Ход их рассуждений таков. Во-первых, наша реальность сконструирована, и во многом зависит от нас самих. Это мы наделяем ее тем или иным смыслом. Далее, (здесь они ссылаются на феноменологию Гуссерля и Мерло-Понти и гештальтпсихологию), чрезвычайно важен контекст – в зависимости от разных контекстов образуются и разные реальности, причем социальный контекст – язык, наши роли, нормы, референтные группы – оказывают на сей процесс значительное влияние (Бергер и Лакманн). Создаваемая нами реальность опирается на наши когнитивные структуры, простые и сложные, организованные в иерархичном порядке. Их рассогласованность требует творческого улучшения когнитивной организации.

 

Творческим ходом мыслей будет процесс, посредством которого когнитивные структуры изменяются в сторону большей гибкости и приспособленности, через увеличение дифференциации (сложности и многоуровненности) и интеграции (связанности уровней). Нетворческими будут следующие изменения: приобретение нового знания без изменений когнитивных структур, изменение к упрощению организации (нередко защитное вытеснение или подавление, психопатология) и альтернация – переход от одной когнитивной организации к другой, но того же уровня сложности.

 

Таким образом, творческие перемены приводят к такому усложнению организации, где имеют место взаимодействие и взаимопроникновение существующих принципов – то есть прежняя реальность не отрицается, а превосходит свои пределы.

 

Стадии этого процесса (здесь они аппелируют к Воллесу): Подготовка – длительный, одержимый и напрасный поиск решения на основе существующей когнитивной структуры. Инкубация – отказ от попыток его найти прежним образом, поиск нового пути. В этой «мертвой зоне» рефлексия разворачивается на полную катушку, и некоторые ученые говорят о трех «B» в творчестве: the bed, the bus, аnd the bath. Как свидетельствуют факты, именно там происходят инсайты – вероятно потому, что человек перестает преследовать свою проблему. Иллюминация или вдохновение – возникновение более соответствующих когнитивных структур, «счастливая идея», избавление от напряжения. Психоаналитики считают, что иллюминация происходит на бессознательном или подсознательном уровне. В терминах когнитивного анализа авторы заявляют, что она происходит не в мыслях, а в способе мыслить, в самих когнитивных структурах. Из-за этого творческий процесс нередко воспринимают как нелогичный, иррациональный, мистический, неосознаваемый. И завершается этот процесс верификацией – проверкой функционирования «счастливой идеи», ее практическим применением. Авторы также ссылаются на ряд исследований, увязывающих эти стадии со взаимодействием полушарий мозга.

 

Бэтсон и Вентис проводят аналогию между развитием творческого процесса и критических ситуаций в человеческом опыте. Это ситуации личностного конфликта или кризиса с их смятением и истощением, потерей веры в себя, представления о себе и обретением нового образа себя – новой реальности, которая в большей степени согласуется с опытом. Можно добавить, что в них суженность восприятия, ограничиваемого тесной когнитивной структурой (нередко «зацикленность» на своем несчастье или так называемое «тоннельное видение») расширяется через ослабление жестких связей. Религиозный и экзистенциальный кризисы с их поиском смысла разворачиваются в ситуации отчаяния и безнадежности, капитуляции, отказа от себя и порождают новое видение и новую жизнь. Верующие личности говорят о ней как о новом «состоянии уверенности», которое, по Джеймсу, включает в себя избавление от беспокойства, особенно от тревог, вызвавших религиозный или экзистенциальный кризис; новое восприятие истины, в котором обретают ясность тайны жизни; ощущение обновленного мира. Однако, религиозный опыт не всегда бывает творческим – авторы подмечают те же признаки отсутствия творчества, что и в нетворческом реагировании на интеллектуальную проблему. Стоит иметь в виду и тот момент, что вопреки Джеймсу, Тиллих рассматривает экзистенциальную тревогу как неразрешимую в смысле адаптации проблему, сопровождающую человека всю его жизнь, невзирая на его опыт обращения, изменения мышления и прочих личностных изменений.

 

Человек может осознанно прилагать усилия к воспоминанию и узнаванию, но представляется, что в волевом акте воспоминание «пробуждает» сознание человека первым, после чего уже начинается процесс взаимодействия, где сознание во многом поглощено борьбой с защитными механизмами, попытками примирить возникшую рассогласованность и избежать грозящей уничтожением реальности. Подобная рефлексия является творческим действием. Творчество в состоянии экзистенциальной смерти, при возможном подобии внешних признаков, по своему содержанию отличается от проявления психологических механизмов защиты (к примеру, от защитного фантазирования или сублимации), поскольку весь этот процесс, затеянный человеком, подразумевает сознательное намерение не прибегать к их использованию, даже если эти механизмы по инерции продолжают срабатывать. Как пишет Якоб Морено: «Поистине креативную жизнь нельзя путать с нереальными грезами, часто являющимися патологическим симптомом, а также с бунтарскими вспышками». Такое творчество не может иметь своей целью адаптацию к внешним условиям, к социальной среде с ее требованиями и ценностями, ибо они во многом стали составлять препятствие для личностного бытия. Напротив, творчество ограждает личность от вторжения этих внешних обстоятельств. Оно обособляется от напрасных фантазий и ожиданий – скрытой движущей силой которых оно некогда являлось – и тем самым лишает их былой активности.

Проблема свободы, активности и пассивности волевого акта

 

В том, что было сказано ранее, можно усмотреть повод для определения волевого акта как детерминированного предыдущим опытом исполненности. Само понятие предназначения, к которому апеллирует этот опыт, ставит под сомнение свободу. Освобождение, испытываемое в результате такого решения – это феноменологическое явление, которое может противоречить рациональному ходу рассуждений и мнениям на этот счет. Человек переживает его как возврат к себе, каким он задуман, к своей свободе, которая является конституирующим элементом человека.

 

Тем не менее, ни что не мешает человеку – вольно или невольно – совершить выбор вопреки предыдущему опыту исполненности. Иногда такие выборы не менее важны, поскольку оказываются верификацией предыдущего опыта. В обоих случаях человек становится виновником своего решения.

 

То обстоятельство, что волевой акт, как это было описано, во многом протекает пассивно (и может, соответственно пассивности, переживаться как претерпевание - «сейчас со мной кто-то делает что-то»), а ситуация отвержения возможностей уже заранее подразумевает отказ от действий в виду невозможности их предпринимать во взаимоисключающих друг друга направлениях, оспаривает то понимание активности, которое привычно связывать со словом «воля», хотя и не уничтожает ее активной интенциональной стороны – стремления изменить что-то или кого-то, включая себя.

 

Человек, сознающий свою невозможность действовать, отпускает ситуацию, и в том, как он это делает, в творчестве, проявляется его могущество и его способность к воскрешению себя, к созиданию нового способа своего бытия, смысла своей жизни, к внутреннему реконструированию того, что нельзя изменить. Могущество Святого Франциска и Терезы Младенца Иисуса – обратная сторона их «беззаботной» виновности, ответственности за все свое «неблагоразумие», горькие и сладостные плоды которого неустранимы. О таком могуществе идет речь у Блейка, когда он пишет, что все люди делятся на две категории: не тех, кто считает, что Бог действует как некая высшая трансцедентная идеальная сила, а другие полагают, что Бог существует и действует только в живых и свободных существах, которые «могут сами». Мамардашвили добавляет: «Нигилизим – это твердое убеждение, что я не могу. А христианский принцип как раз противоположный – он гласит в его философском выражении: что бы ни случилось, как бы все не складывалось, я могу».

 

Раскрытие этого могущества требует ответственного бездействия, отказа от деятельных поисков определенности, на которую хотелось бы опереться. По утверждению Фромма, человеку надо «понять, что не существует такой трансцедентной ему силы, которая решила бы его проблемы за него. Человек должен принять на себя ответственность за самого себя и признать, что только собственными усилиями он может придать смысл своей жизни. Однако этот смысл не подразумевает какой-то определенности, уверенности и завершенности: в самом деле, поиск такой определенности делает невозможным поиск смысла… Неуверенность есть как раз то условие, которое вынуждает человека развивать свои возможности».

 

Виновность – имманентная ответственность

 

Поиск определенности оказывается следствием потребности трансцедировать ответственность – возлагать ее на внешнего автора (у Ялома эта фигура называется «конечным спасителем»). Личная ответственность в таком случае – это подотчетность, точное исполнение требований автора – неосуществимое в силу их «неопределенности», «неизвестности». Нет точных указаний – нет и вины; ответственность несет автор как источник причинности. В качестве «конечного спасителя» может выступать и любая идеологическая система.

 

Фромм усматривает в этом свойственное незрелому человеку стремление избегать свободы: «Зрелый, продуктивный, рациональный человек будет стремиться к выбору системы, которая позволит ему быть зрелым, продуктивным, рациональным. Человек, задержавшийся в своем развитии, вынужден возвратиться к примитивным и иррациональным системам, которые, в свою очередь, еще более усиливают его зависимость и иррациональность. Он будет оставаться на уровне, который человечество, в лице своих лучших представителей, преодолело уже тысячелетия назад» - ему придется «усыплять свой разум различными идеологиями…  он может попытаться отделаться от внутреннего беспокойства, уходя с головой в развлечения или какое-нибудь дело. Он может уничтожить свободу, превратив себя в послушный инструмент внешних ему сил, принеся им в жертву свое «я». Но все равно он останется неудовлетворенным, испытывающим тревогу и беспокойство».

 

По словам Хайдеггера, «быть виновным» не есть производное от «быть должным», напротив, быть должным становится возможным лишь на основе исходной виновности. Полное принятие ответственности за свои действия расширяет границы вины, уменьшая возможности бегства, ибо быть виновным подразумевает быть причиной, источником,  автором происходящего.

 

Невозможно быть по-настоящему виновным, не будучи ответственным «на равных» (в том числе и с «конечным спасителем»). Виновник принимает ответственность за смысл, образуемый в ситуации неопределенности, за неизбежные потери, которые влечет за собой личностный выбор. Умение быть виновным означает «собственноручное» уничтожение возможностей и готовность нести потери. И как замечает Ялом, чем больше ограничение возможностей, тем ближе человек подходит к смерти. Всякое решение болезненно и неизбежно сопровождается отречением. «Реальность поставленной границы – это подрыв одного из наших главных способов совладания с экзистенциальной тревогой – иллюзии исключительности, уверяющей нас в том, что хотя другие могут быть подвержены ограничениям, мы – свободные, особенные и неподвластные естественному закону». Стремление сохранить все возможности говорит о неспособности или несклонности человека проецировать себя в будущее, «воплотить свою судьбу».

 

Фриц Перлз называет это неспособностью к «дифференциации между аутентичностью самоактуализации и искажением образа «Я». Между тем, чем мы являемся как унаследованная возможность, и желанием стать тем, чем мы предполагаем быть. Между существующим и создаваемым достижением. Между произвольностью и надуманностью», невротическим стремлением: «быть таким, как Авраам Линкольн». О препятствиях к ответственности упоминает и Якоб Морено, связывая их с невозможностью произвольности: когда человек признает превосходство содержаний, навязанных авторитарной фигурой, и не доверяет собственной креативной жизни – то, что принято называть «нежеланием взять на себя ответственность за свою жизнь».

 

Хайдеггер, и вслед за ним Мэй и Ялом полагают, что экзистенциальная вина необходима – это позитивная конструктивная сила, которая возвращает человека к себе самому, к своему аутентичному существованию, в котором мы помним о бытии. Виновность побуждает уничтожить многие «я» ради главного.

 

«Полностью осознавать свою экзистенциальную ситуацию означает осознавать свое самосотворение. Осознавать факт самоконструирования, отсутствия абсолютных внешних точек отсчета, произвольного присвоения смысла миру нами самими – значит осознавать отсутствие почвы под собой», - продолжает свою мысль Ялом. «Принятие решения погружает нас в это осознание, если мы не сопротивляемся. Решение, особенно необратимое, - это пограничная ситуация, так же как осознание «моей смерти»... Если мы не подготовлены, мы находим способы вытеснения решения, точно так же, как вытеснения смерти».

 

Креативный акт и безысходность

 

Рассмотрим, что происходит в период «стояния сознания», в то время, когда привычный ход событий и «реагирования на них» остановлен, перспектива не определима, и нет ничего, на что можно было бы опереться (прошлый опыт, опыт других людей, социальные правила), чтобы извлечь смысл. В этом моменте и возникает творчество как потребность пережить этот момент и создать смысл своему существованию, новый способ бытия. Пока «сознание стоит», нет также и страха, поскольку нет необходимости заботиться о перспективе. Это творчество самопорождения на первый взгляд не обнаруживает своей цели – скорее, она остается скрытой. Более того, серьезность и трагичность момента подчас может проявить себя в охватывающем человека радостном воодушевлении. Радость становиться обратной стороной его страдания. Творчество подразумевает и игру, где трагичность разыгрывается с полной непредсказуемостью, стирая грань между игрой и серьезным. Своим появлением игра констатирует, что человеческий дух невозможно удовлетворить одним лишь логическим осмыслением. «Любое высказывание решающего суждения признается собственным сознанием как неокончательное. В том пункте, где суждение колеблется, умирает понятие абсолютной серьезности».

 

Примером такой игры духа Йохан Хейзинга приводит трагичную и светлую жизнь Франциска Ассизского, который «в самой святой душевности и благочестивом восхищении почитает свою невесту Бедность». Рассуждая о том, верил ли он в эту Бедность как в некое духовное существо, Хейзинга предполагает, что «Франциск и верил и не верил. Церковь вряд ли уполномочивала его на такую веру. Самым полным выражением этой духовной активности остается: Франциск играл с фигурой Бедности. Ибо вся жизнь ассизского святого полна чисто игровых факторов и фигур, и они составляют самое прекрасное в ней. Но игровое пространство, в котором играют святые и мистики, поднимается над сферой рационального мышления и недоступно спекуляции, привязанной к логическим понятиям. Идеи «игра» и «святость» постоянно соприкасаются». То же можно сказать и о Терезе из Лизье, которая посреди своего страдания заботится о том, чтобы быть хорошей игрушкой для своего Бога. Игра сопровождает труд мыслящего духа, помогая ему делать различения, выдвигая, наблюдая и оценивая на отвлеченном уровне новые возможности, мотивы и цели, доселе неведомые сознанию, или не принимаемые им во внимание как возможные.

 

Честертон, хоть и более поэтично, по сути обрисовывает сходный процесс творческого преображения реальности: Франциск «намеренно начал с нуля, с темной пустоты изгойства и пришел к небывалой радости, научился наслаждаться всем на свете так, как почти никто не наслаждался». Играя, Франциск искал равенства не только с Бедностью, Огнем, Водой, но и со Смертью. Равенство со смертью – это новая возможность, но в сознание она втискивается с огромным трудом. Сознанию проще совладать со смертью путем ее хоть и творческого, но отрицания.

 

Креативный акт и спонтанность

 

Либертатной установке на личную ответственность, «прыжок веры», противостоит детерминистская логика. Но, по словам Бинсвангера, «тот факт, что наша жизнь детерменирована силами жизни – лишь одна сторона медали; другая состоит в том, что мы детерминируем эти силы в качестве нашей судьбы». Якоб Морено свою позицию на этот счет он разместил между следующими «крайностями» – полным отрицанием детерминизма Бергсоном, придававшим одинаково высокую степень креативности всем мгновениям жизни, в результате чего все они растворились в абсолютной длительности, и «абсолютным», как ему представляется, детерминизмом «прошлого» у Фрейда. В своей теории он допускает «функциональный, операциональный детерминизм», утверждая, что в развитии личности есть исходные моменты, подлинно креативные и очевидные начинания, лишенные страха пустоты – страха перед отсутствием комфортного прошлого, служащего источником происходящему.

 

«Необязательно, а фактически, даже нежелательно каждому моменту в развитии личности давать кредит спонтанности. Время от времени бывают моменты, толкающие человека к новой траектории опыта, в «новую роль»… Для того, чтобы ощущать этот момент, требуются следующие условия: в ситуации должно иметь место изменение; изменение должно быть достаточным для восприятия субъектом ощущения новизны; это восприятие должно подразумевать активность со стороны субъекта, акт разогрева для перехода в спонтанное состояние». Именно благодаря спонтанности оказывается возможными и изменение ситуации, и само восприятие новизны, способность субъекта «отвечать» на изменение, что также подразумевает его ответственность за выделение момента как подлинно креативного.

 

Якоб Морено возвышает свой интерес к человеческому творчеству и спонтанности заявлением, что в них он усматривает отражение Божественного образа. Игнорируя образ страдающего Бога, он не рассматривает обратную сторону активного и независимого творческого процесса – его пассивную составляющую, претерпевание. Тем не менее, его представление о креативном акте не теряет своей действенности, даже если его рассматривать в контексте экзистенциальной смерти, трагического переживания человеком утраты своих устремлений и возможностей, которые, как ему казалось, составляли суть и смысл его бытия.

 

У креативного акта Морено обнаруживает следующие качества: спонтанность; чувство изумления, неожиданного; его нереальность, то есть настрой на изменение реальности, внутри которой она рождается, нарушение причинной зависимости жизненного цикла реальной личности. Спонтанно-творческие эмоции, мысли, процессы «сперва будто врываются в упорядоченное окружение и устойчивое сознание, ломая форму и порождая анархию. Но в ходе их развития становится ясно, что они связаны, подобно клеткам нового организма. Беспорядок является лишь внешней видимостью; внутри существует согласованная движущая сила, пластичная способность, стремление принять определенную форму; уловка творческого принципа, который объединяется с коварством причины, чтобы реализовать императивное намерение… целью является акт рождения».

 

Состояние спонтанности, по словам Морено, не возникает автоматически. Оно порождается намерением, но создается не сознательной волей, часто выступающей как преграда, а путем освобождения, то есть все тем же «недеянием». То, что ему благоприятствует – это определенная степень непредсказуемости грядущих событий и малая вероятность повторения свершившихся (то есть, вышеназванное «беспредметное», свободное от «несуществований» состояние, «стояние сознания»). Он  также обращает внимание, что это состояние часто мотивирует не только внутренний процесс, но также внешние отношения, связь с состоянием другой творящей личности. Или как говорит Мамардашвили: «Мыслить – означает быть подвешенным в беспредметном состоянии и быть способным ждать… Не участвовать в сцеплении дела, в котором пойдешь направо или налево – все равно будет одно и то же, а ждать. Понимая, что интенсивность твоего ожидания и достаточно большого числа других людей в таком же состоянии что-то индуцирует».

 

«Недеяние» в спонтанности Морено противопоставляет отсутствию самоконтроля: «Термином «спонтанный» часто описывают субъектов, недостаточно контролирующих свои действия. Однако такое употребление термина «спонтанность» не соответствует этимологии слова, указывающей на его происхождение от латинского «sponte», «свободная воля». Из доказанной взаимосвязи состояний спонтанности с креативными функциями становится ясно, что разогрев при вхождении в спонтанное состояние постепенно подготавливает и нацеливает на более или менее высокоорганизованные паттерны поведения. Беспорядочное поведение и повышенная эмоциональность, как результаты импульсивного действия, далеки от желаемой спонтанной работы. Вместо этого они в большей степени относятся к области патологии спонтанности». К подобным патологиям Морено относит проблему так называемой «завершенной» ситуации, явившейся результатом предварительной подготовки – «деяние» вместо «недеяния», стремление преждевременно прояснить неизвестность и избавиться от риска заранее определив, «как все должно быть». Ситуация завершается возвращением в прежнее положение, в замкнутый круг привычных паттернов поведения, механизмов защиты, превосходства социальных содержаний. Совершенное здесь действие означает выход из реальности, отказ от нее. Мамардашвили называет этот круг «дурной бесконечностью»: «Мы готовы вечно страдать, лишь бы не страдать. Готовы испытывать одно страдание за другим, каждое из которых кажется нам случайным, полагая, что завтра случиться что-то другое, а послезавтра еще что-то. И мы готовы страдать, лишь бы не заглянуть в корень страдания, в ситуацию, которую часто сами же и создаем и в которой всегда уже поздно. А когда слишком поздно, начинаем бегать по кругу… Оказывается, что для человека, который вечно готов страдать, не существует реальности смерти. Разумеется, он знает, что это может случиться. Но ведь, конечно, не завтра, не сейчас». «Наша душа всегда спешит, она драматична», - замечает он, говоря о непродуктивности стремления человека у которого «не жизнь, а сплошной роман» избежать страдания как процесса. Этому человеку Морено противопоставляет человека творческого: «Крайняя противоположность гения в самодраматизации, но абсолютно непродуктивного человека – это продуктивный и креативный, хотя, возможно, недраматичный и неприметный как индивидуальность человек», у которого есть стремление не только к самовыражению, но и желание «само-творчества». Спонтанность позволяет ему «извлекать максимум из ресурсов, находящихся в его распоряжении – из интеллекта, памяти и навыков, и может оставить позади обладателя лучшими ресурсами, но наименьшим образом их использующего».

 

Смерть отталкивает человека своей неподвластностью, как пугает его внезапность несчастного случая, психическое заболевание, паралич, прогрессирующая слепота, судороги или аритмия. Смерть чужая, непостижимая, смерть и человека на первый взгляд ничто не связывает. Как мне представляется, у людей есть два основных способа соотнесения себя со смертью. Первый – борьба со смертью: сопротивление смерти, будь то стоическое мужество или неистовое стремление выжить. Второй способ – избегание смерти: ее отрицание или ужас перед ней, который также выражается в попытках объяснить смерть. Оба способа минуют непосредственное общение со смертью, возможность вступить с ней во взаимоотношения. Волевой акт, допускающий творческое измерение смерти, позволяет человеку прикоснуться к ней, заговорить, и в определенном смысле узнать и понять смерть.

 

Структура волевого акта

 

В качестве вспомогательных образных конструктов, к которым столь тяготеет психология при описании структур, я хотела бы привлечь выдумку Ницше, у которого воля представляет сложный комплекс ощущений, инстинктов, страстей, мыслей, движений, эмоций и всего прочего, что сталкивается в человеке, и которая потому как нельзя кстати подходит для вышеизложенных разбирательств. Ницше критикует понимание воли в его житейском толковании – «народный предрассудок», к которому, на его взгляд, ошибочно прибегают философы. Аффект команды – превосходящий аффект по отношению к тому, который должен подчиниться – «человек, который хочет, приказывает себе что повинуется или о чем он думает, что оно повинуется», человеку присуща «внутренняя уверенность, что повиновение будет достигнуто». Интересным ему представляется то обстоятельство, что в данном случае «мы являемся одновременно приказывающими и повинующимися, и как повинующимся, нам знакомы чувства принуждения, напора, давления, сопротивления, побуждения, возникающего вслед за актом воли; поскольку, с одной стороны мы привыкли не обращать внимания на эту двойственность, обманчиво отвлекаться от нее при помощи своего синтетического понятия Я, - к хотению само собой пристегивается еще целая цепь ошибочных заключений и, следовательно, ложных оценок самой воли, - таким образом, что хотящий совершенно искренне верит, будто хотения достаточно для действия».

 

Как пишет Ялом: «Решение – это мост между желанием и действием. Принять решение означает взять внутренние обязательства по отношению к ходу действия». У Ницше в «Зоратустре» этот мост состоит из трех превращений.

 

«Три превращения духа называю я вам: как дух становится верблюдом, львом верблюд и, наконец, ребенком становится лев. Много трудного существует для духа, для духа сильного и выносливого, который способен к глубокому почитанию: ко всему тяжелому и самому трудному стремится сила его». Он способен унизиться, чтобы заставить страдать свое высокомерие, и осмеять свою мудрость, чтобы заставить блистать свое безумие. Бежать от дела, которое празднует победу, ради истины терпеть голод души, больным быть и отослать утешителей и заключить дружбу с глухими, которые никогда не слышат, чего ты хочешь. «Все самое трудное берет на себя выносливый дух: подобно навьюченному верблюду, который спешит в пустыню, спешит и он в свою пустыню». Но «в самой уединенной пустыне» верблюд превращается во льва, «свободу хочет он себе добыть и господином быть в своей собственной пустыне». Его враг – великий дракон, которого дух не хочет долее называть господином и богом. «Ты должен» называется великий дракон. Но дух льва говорит «я хочу». Дракон представляет ценности всех вещей, которые уже созданы. «Поистине, «я хочу» не должно более существовать!» Так говорит дракон… Создавать новые ценности – этого не может еще лев; но создать себе свободу для нового созидания – это может сила льва.

Завоевать себе свободу и священное Нет даже перед долгом – для этого, братья мои, нужно стать львом.

Завоевать себе право для новых ценностей – это самое страшное завоевание для духа выносливого и почтительного. Поистине, оно кажется ему грабежом и делом хищного зверя.

Как свою святыню любил он когда-то «ты должен»; теперь ему надо видеть даже в этой святыне произвол и мечту, чтобы добыть себе свободу от любви своей: нужно стать львом для этой добычи.

Но скажите, братья мои, что может сделать ребенок, чего не мог бы даже лев? Почему хищный зверь должен стать еще и ребенком:

Дитя есть невинность и забвение, новое начинание, игра, самокатящееся колесо, начальное движение, святое слово утверждения.

Да, для игры созидания, братья мои, нужно святое слово утверждения: своей воли хочет теперь дух, свой мир находит потерявший мир».

 

Как мне представляются, эти три образа удачно подытоживают функции воли в творческом акте личностного преображения. За каждым из них стоит определенная работа, которую проделывает воля для того, чтобы в конечном итоге имело место переструктурирование. Верблюд – длительный и мучительный поиск истины, вбирающий в себя все слои или уровни переживаний. Лев – преодолевающий страх выход за свои пределы, принятие вины/ ответственности за свое решение. Ребенок – спонтанное, безмятежное, беспричинно счастливое, с точки зрения взрослого мира, существо, вбирающее все возможности, не ведающее пределов, точнее, имеющее о них очень смутное представление. Превращаясь друг в друга, они придают волевому акту, с одной стороны, динамичность, а с другой – целостность, тем самым максимально приближая его вероятность к его осуществлению. В этом отношении они имеют практическую пользу.

 

Обращение к воле в психотерапии

 

Исходя из сложности и разнообразия в понимании воли, трудно однозначно определить, к какой именно силе в человеке взывает терапевт, побуждая его взять на себя ответственность, принять решение, начать изменяться. Как пишет Ялом, непосредственная «аппеляция к воле может вызвать некоторый подъем, некую активность, но обычно этого недостаточно для инициации продолжительного движения». Он настаивает, что терапия эффективна в той степени, в которой она влияет на волю пациента.

 

Рассматривая составляющие воли, Ялом приходит к в заключению, что «мы инициируем через желание, а затем развиваем через выбор».

 

«Желание», - полагает Мэй, - «дает воле теплоту, содержание, детскую игру, свежесть и богатство. Воля дает желанию самонаправленность, зрелость. Без желания воля теряет свою жизненную силу, свою жизнеспособность и склонна угаснуть в противоречии». Он определяет желание как «воображаемую игру с возникновением какого-то акта или состояния». Подразумевая ситуацию самоотречения, психотерапевт соблазняет пациента смертью. (Переживание смерти широко используется в ряде психотерапевтических и религиозных техник; в данном случае речь идет об использовании переживания смерти в контексте экзистенциальной психотерапии, где используется вербально-эмпатический, мотивирующий диалог равных субъектов, и практически не используются телесные и прочие техники). Субъект, к которому он апеллирует в данном случае – это «ребенок», который способен совершить этот безумный, иррациональный поступок. Выйти за свои пределы ему проще, потому что его представление о них не сковано рационализмом взрослого. Волевой акт хорошо сочетается с детским всемогуществом – в определенном смысле, он вызывает именно те изменения, на которые он направлен, он един от начала до конца.

 

Еще один аспект, играющий значимую роль в апелляции к ребенку – для ребенка не существует уничтожения возможностей. Возможности, реально уничтожаемые выбором, по-прежнему присутствуют в его восприятии; они просто отложены в сторону как надоевшие или неинтересные игрушки. Потому, здесь нет основания для страха потери, а в конкретной ситуации выбора этот аспект снижает страх, зачастую невротический.

 

Нередко психотерапевтическая работа, направленная на волю пациента, связана с его зависимым поведением. Здесь «лев», которому предстоит «добыть себе свободу от любви своей», оказывается как нельзя кстати. Чувство вины (ответственность в ее извращенном восприятии), неразлучный спутник зависимого поведения, по мнению Ранка, является типичным для попыток невротика проявить волю. И здесь «ситуация может быть изменена не им самим, а только в отношениях с терапевтом, который принимает волю пациента, оправдывает ее, подчиняется ей и делает ее хорошей».

 

С «верблюдом» терапевту тяжелее всего, поскольку «верблюд» - это залог стабильности и прогресса в терапии. Это долгий поиск и исследование ситуации и ее восприятия на всех уровнях этого восприятия.

 

Воля «интересуется проектами», но питается воспоминаниями – потому процессы воспоминания и узнавания системы знаков, инициированные психотерапией, представляются особенно интересными. Здесь важно подчеркнуть, что значение имеют не сами воспоминания, и потому их реальность и достоверность несущественны, а сопряженный с ними опыт. Вспомнить же былую уверенность зачастую помогает уверенность психотерапевта, который апеллирует здесь к опыту доверия в жизни пациента.

 

Принято считать, что в мотивационном интервью терапевт в своей поисковой деятельности пытается вытянуть из пациента значимые для того ценности (как правило имеются в виду жалкие остатки уцелевших ценностей или мотивов посреди разрушенных его деструктивным поведением и мировоззрением), чтобы опереться на них в своих побудительных маневрах. Между тем, вероятно, и в этом случае речь идет о воспоминаниях, связанных с опытом счастья и доверия.

 

Психотерапия может открыть перед человеком возможность общения и взаимодействия со своей собственной смертью. Творческая сопричастность смерти помогает человеку в его доверии к ней, что в свою очередь влечет за собой доверие к жизни, другим людям и самому себе. Спонтанность и креативность, посеянные в момент взаимодействия со смертью, плодоносят в жизни. В рамках психотерапии есть шанс отвлечь человека от борьбы с «невидимым врагом» или вытянуть его состояния обиженной покорности, заинтересовав возможностью сосуществования на равных, о которой человек скорее всего не подозревает – такая мысль непривычна его сознанию. Возможно, в том числе и в силу своей непривычности она окажется привлекательной. Зачастую люди не прочь познакомиться поближе с теми, о ком ничего толком неизвестно или известно много нехорошего, но сделать шаг навстречу отношениям им как правило мешают предрассудки – невесть откуда взявшаяся (рационализированная) уверенность в том, что противоположная сторона в знакомстве не заинтересована или что «все это ни к чему». Психотерапевт мог бы помочь своему пациенту установить отношения с экзистенциальной смертью и сохранять умеренность в общении с ней, переживать ее активно и пассивно. Равенство в отношениях упрощает проблему ответственности – ответственность становится равной и совместной. Творческое соучастие со смертью пробуждает у человека интерес к своей способности быть виновным, умению нести потери и предвидеть стоящий за ними смысл – интерес к неизвестности. Готовность к выбору как к предназначению – таковым мог бы оказаться итог сего неоднозначного альянса.

 

Таким образом, психотерапевтическая работа, сосредоточенная на волевом акте в контексте отказа от возможностей, переживаемого как личностная смерть, можно выделить три главных момента:

 

1. Воспоминание-узнавание себя истинного.

2. Взаимодействие со смертью.

3. Когнитивные переструктурирования и изменение восприятия.

 

Каждый из них требует своих методик и подходов, которые, как и ряд других интересных вопросов, рассмотреть в рамках данный работы не представляется возможным.

 

В дальнейшей работе в контексте данной темы хотелось бы поставить следующие цели и задачи:

 

  1. Установить, в чем основные отличия от других волевых актов.

  2. Определить потенциал различных аспектов, составляющих этот волевой акт.

  3. Рассмотреть, какие подобные акты в дальнейшем поддерживаются волей как способностью (возможно, в контексте наличия и развития этой способности), а какие нет; как происходит взаимодействие волевого акта и воли, удерживающей «принятое решение», и в каких случаях в этом есть необходимость.

  4. Описать поподробнее когнитивный аспект – ослабление связей и расширение восприятия/ видения ситуации.

  5. Рассмотреть, что представляют собой система знаков, узнавание и воспоминание (анамнесис). Анамнесис в контексте иных ситуаций: выделить общее с данной ситуацией (направленность на формирование связанного, мотивирующего опыта, опыта в прошлом и «обещанного» будущего с опытом настоящего при помощи воспоминания, воображения и осмысления). Анамнесис и кинестетический подход.

  6. Сравнить аскетический и мистический опыт (в связи с двумя оттенками в понимании воли) в контексте этого волевого акта. Пояснить, почему последний представляется более аутентичным избранному пониманию воли.

  7. Рассмотреть этот волевой акт в контексте ситуации обращения (христианство, зависимое поведение и т.д.).

  8. Связать обращение с анамнесисом.

  9. Рассмотреть некоторые подробности психотерапии, сопряженные с этим волевым актом.

 

Литература:

 

Карлос Вальверде «Философская антропология» Москва 2000

Фридрих Ницше «Сочинения в двух томах. Том 2. Так говорил Зоратустра» Москва 1990

Мишель Фуко «Воля к истине» Москва 1996

Ансельм Кентерберийский «Сочинения» Москва 1995

Уильям Джеймс «Воля к вере» Москва 1997

Николай Бердяев «Философия свободного духа. Дух и реальность» Москва 1994

Мераб Мамардашвили «Эстетика мышления» Москва 2000

Эрих Фромм «Бегство от свободы» Минск 2000

Фриц Перлз «Внутри и вне помойного ведра» Москва 2001

Якоб Морено «Психодрама» Москва 2001

Йохан Хейзинга «Homo Ludens» Москва 2001

Мартин Хайдеггер «Пролегомены к истории понятия времени» Томск 1998

Серен Кьеркегор («Страх и трепет», «Понятие страха», «Болезнь к смерти»)

сборник «Страх и трепет» Москва 1993

Пауль Тиллих («Мужество быть», «Динамика веры», «Кайрос», «Теология культуры») Сборник «Избранное: Теология культуры» Москва 1995

Пауль Тиллих «Систематическое богословие» Санкт-Петербург 1998

Общая психология. Тексты под ред. В.В. Петухова, Москва 2001

Эрих Фромм «Психоанализ и этика»

Ф.Е. Василюк «Психология переживания» Москва 1984

Ирвин Ялом «Экзистенциальная психотерапия» Москва 1999

Ролло Мэй «Проблема тревоги» Москва 2001

Ролло Мэй «Искусство психологического консультирования» Москва 2001

«Экзистенциальная психология» под ред. Ролло Мэя Москва 2001

Гилберт Кийт Честертон «Вечный человек» Москва 1991

Васильев, Поплужный, Тихомиров «Эмоции и мышление»

Богоявленская «Психология творческих способностей»

Jordan Aumann “Spiritual Theology” London 1980

C. Daniel Batson, W. Larry Ventis ‘The Religious Experience” Oxford 1982

William Miller, Stephen Rollink “Motivational Interviewing”

Marilyn Murray “Prisoner of Another War” California 1992

“Catholic encyclopedia”, London 1915

(2003 г.)

+7 (915) 166-90-11
kretov.sol.art@gmail.com

  • Белый Facebook Icon
  • Белый Facebook Icon

© Солнечное Искусство 2019

при использовании материалов ссылка обязательна